Новое родительство и его политические аспекты » Дистанциoннaя Школа приeмных рoдитeлeй
Дистанционная школа приемных родителей Дистанционная школа приемных родителей
 
  Об очной ШПР
  УСЛОВИЯ
  РАСПИСАНИЕ
  ЗАПИСЬ
  О дистанционной ШПР
  ПРОГРАММА
  УСЛОВИЯ
  ЗАПИСЬ
  Расписание и запись на вебинары
  ПРОГРАММА
  УСЛОВИЯ
  ЗАПИСАТЬСЯ
Открыта запись в ДШПР
Дорогие друзья! Продолжается запись на 1-й и 2-й курс ДШПР!

АНОНС НОВОГО ДИСКА:
Лекция детского врача-невролога Дмитрия Сандакова (Мифы и реалии детской неврологии)
Лекция детского врача-невролога Дмитрия Сандакова (Мифы и реалии детской неврологии)
Литература (0|47)
Видеоматериалы (0|37)
Новости усыновления (0|275)
Каталог сайтов
Справочник усыновителя
Как вы узнали о нашей школе?
Интернет
СМИ
Знакомые
Подписка через Rss
Подписка через E-mail:
 
«    Май 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
Дистанционная школа приемных родителей

Другие баннеры
Наши партнеры
Система Orphus
 
Сейчас на сайте:
Слушателей: 3
Гостей: 71
Всех: 74
 
 Новое родительство и его политические аспекты

Во второй половине 2000-х в России начался настоящий «родительский бум». Растет число детских мероприятий, увеличивается спрос на семейные консультации, детская благотворительность выходит в публичную сферу. Но у этого есть и «теневая» сторона: попытки органов опеки отобрать детей у малообеспеченных родителей, скандальные телевизионные сюжеты о судьбе российских детей, усыновленных иностранцами, усиление идеологического вмешательства государства в школьное образование. «Полит.ру» публикует статью Марии Майофис и Ильи Кукулина, в которой авторы рассуждают о трансформации родительского самосознания в России и о том, станут ли семейное воспитание и школьное образование причинами открытых конфликтов между гражданами и государством. Материал опубликован в журнале «Pro et Contra» (2010. № 1-2), издаваемом Московским Центром Карнеги.
В современной России происходит трансформация ценностей родительства и воспитания детей. Хотя этот процесс — подспудный и пока мало замеченный аналитиками — сам по себе не является политическим, он может оказаться одним из факторов, инициирующих формирование гражданского самосознания. Возможно, по этой, но не исключено, что и по другим причинам в последние несколько лет он вызывает весьма энергичную реакцию политических элит.
Родительство — это исторически и социально вариативный комплекс установок и практик, связанных с планированием семьи, отношением к детям, самоотношением взрослых к себе как к родителям, и некоторые политические измерения этого комплекса.
Родительство — феномен и микро-, и макросоциальный: он подразумевает не только идентичность «буквальных» отцов и матерей, но и принципы, определяющие отношение взрослых к детям в целом и тесно связанные с гражданским самосознанием, так как отношение к «чужим» детям в проблемных ситуациях болезни и/или сиротства с неизбежностью вызывает вопрос о распределении ответственности и обязанностей между индивидом, обществом и государством. Ответ на этот вопрос, очевидно, всегда будет политически маркированным.
«Бум» и шум
Во второй половине 2000-х в России происходит настоящий «родительский бум» — социально-психологический процесс, идущий одновременно с увеличением рождаемости («беби-бумом»)[1], но не полностью им обусловленный. Внешние признаки «родительского бума» — качественные и количественные изменения детского книгоиздания[2], бурный рост (в крупных городах) мероприятий, рассчитанных на совместное участие родителей с детьми (как в разного рода клубах и развлекательных центрах, так и в обычных детских садах), обсуждение в глянцевых журналах материнского и отцовского опыта «звезд», восприятие диалогических, доверительных отношений с детьми как важного элемента «жизненного стиля» преуспевающего человека[3], увеличение спроса на семейные консультации, причем не только для «проблемных», но и для «благополучных» семей, которым интересны новые формы совместного проведения досуга или улучшение внутрисемейных отношений[4]. Социологи говорят о большем разнообразии моделей семьи, принятых в российском обществе, и о растущем значении так называемых детоцентричных семей, то есть таких, в которых на первом месте оказываются интересы детей.
Отношение к «чужим» детям (которое мы бы назвали «гражданским родительством») в современной России также исподволь изменяется, о чем свидетельствует превращение благотворительной поддержки тяжелобольных детей в автономный социальный и даже культурный институт — во многом благодаря работе Российского фонда помощи[5]. Этот выход детской благотворительности в публичную сферу особенно важен потому, что способствует не только помощи конкретным детям, но и преодолению стигматизации неизлечимо больных, характерной для советской и постсоветской культуры. (Подробнее об этой стигматизации и о тенденциях к ее преодолению см. в статье Светланы Королёвой и Алексея Левинсона  на с. 42—60 этого номера, написанной на материале полевых исследований.)
Но у сферы родительства в современной России есть и «теневая» сторона: алармистские и имеющие явный антизападный оттенок телевизионные сюжеты о судьбе российских детей, усыновленных/удочеренных иностранцами; попытки государственных органов опеки отобрать детей у родителей, которые не в состоянии обеспечить им материальное благополучие и/или известны своими радикально-оппозиционными убеждениями[6]; усиление идеологического вмешательства государства в школьное образование и введение религиозных предметов в школах. Эти процессы свидетельствуют о том, что со стороны государственных элит происходит одностороннее нарушение «вертикального общественного договора» (в терминологии Александра Аузана[7]), сложившегося в России в 2000-е годы и предполагавшего, среди прочего, согласие граждан на неучастие в политике в обмен на невмешательство государства в их частную жизнь[8]. Вмешательство началось именно с детей, и, хотя пока оно остается несистематическим, в дальнейшем именно семейное воспитание и школьное образование могут стать причинами открытых конфликтов между гражданами и государством.  
Основой этих «теневых» явлений стали политика и риторика демографического национализма, открыто взятые на вооружение российскими элитами в середине 2000-х годов[9]. Наиболее известное, но далеко не единственное проявление этой политики — «закон о материнском капитале» (Федеральный закон № 256-ФЗ «О дополнительных мерах государственной поддержки семей, имеющих детей»), принятый Государственной думой 22 декабря 2006 года.
Родительство стало своего рода ставкой как в общественной, так и в политической сферах. О значимости этой ставки можно судить по общественно-медийным сюжетам, возникшим в связи с сериалом Валерии Гай Германики «Школа». Характерны и сам факт, что этот телевизионный проект был реализован и показан на сверхлояльном Первом канале, и содержание последовавших дискуссий: первые же серии вызвали бурную реакцию депутатов Государственной думы, иерархов Русской православной церкви, региональных политических элит и педагогической общественности. Одни комментаторы сочли сериал клеветническим и потребовали немедленно прекратить его показ, другие доказывали, что фильм «объективно» отражает существующее положение дел или, как минимум, предупреждает о возможном будущем российской школы [10]. Важнейшим в дискуссиях о сериале оказался вопрос о его «правдивости» и «достоверности» — и сторонники, и оппоненты сериала полагали, что от ответа на него прямо зависит, как общество в целом должно воспринимать место школы, учителей и подростков в жизни современной России. (Подробно все эти процессы в публичной сфере и участие в них политических элит проанализированы в материале Станислава Львовского на с. 20—41.) Такая поляризация оценок — от констатации точной социальной диагностики до обвинений в злостной клевете — едва ли не лучшая иллюстрация сегодняшних представлений политических и общественных элит о политике в области детства и образования: социальный, культурный, этический и тем более политический статус подростка мыслится ими как прямое следствие государственного вмешательства (или невмешательства).
Установки и мотивации
Актуализация «темы детства» и превращение ее в заметный публичный тренд свидетельствует о двух типах процессов: стихийных изменениях общественных тенденций и отрефлексированной реакции государственно-административных элит. По-видимому, в российском «среднем классе» (насколько возможно о нем говорить в сегодняшних условиях[11]) формируются и все шире распространяются представления о том, что родительство и доверительное общение с детьми — самостоятельная ценность, значимая «здесь и сейчас».
Новую психологическую установку, о которой здесь говорится, мы предлагаем назвать кооперационным или неимперативным родительством[12]. Два этих эпитета обозначают разные аспекты одного и того же явления и могут использоваться в зависимости от того, о каком конкретном его аспекте идет речь.
Новая ценность родительства может быть результатом реализации очень разных психологических мотивов, в том числе, как ни странно, и сугубо прагматических. Как показывают опросы, во второй половине 2000-х стремление обзавестись вторым или третьим ребенком в семьях обеспеченных людей в ряде случаев может быть продиктовано желанием приобрести дополнительные психологические и финансовые «якоря» из-за ненадежности российской пенсионной системы, страха в любой момент потерять все свое имущество и т. п.[13]. Однако прагматические мотивы, как нам кажется, — это только один из вариантов «обеспечения» новой социально-психологической тенденции, сердцевиной же ее являются представления о родительстве как о творческой работе, направленной на поддержание доверительных, эмоционально равноправных и содержательно насыщенных отношений с ребенком.
Характерно, например, что в 2010 году в России началось издание нового глянцевого журнала Mamas&Papas[14], который, в отличие от подавляющего большинства аналогичных российских изданий, ориентирован на родителей дошкольников и исключает самый «рыночный» сегмент аудитории — семьи, планирующие или ожидающие ребенка, и семьи с детьми грудного возраста. Журнал намерен регулярно обсуждать вопросы семейного общения и совместного досуга — Издательский дом Родионова, публикующий Mamas&Papas, очевидно, отреагировал на изменение спроса.
Развитие семейных ценностей в России 2000-х отличается по смыслу от аналогичных процессов 1970—1990-х годов. Разумеется, дружные семьи, в которых родители и дети стремились к взаимному пониманию и доверию, существовали в СССР/России и до 2000-х годов. В интеллигентных семьях ролевые установки могли быть вполне отрефлексированными и часто воспринимались членами соответствующего круга как элемент общего «несоветского» поведения, так как предполагали эмансипацию от поощряемого государством социального порядка. Такой же частью интеллигентского «габитуса» (пользуясь терминологией Пьера Бурдье) было и стремление учитывать в общении с детьми разнообразные «демократические» методики воспитания и образования. Характерно, что в повести писателя-неотрадиционалиста Василия Белова «Воспитание по доктору Споку» (1978) чтение американского теоретика семейного воспитания является одним из главных атрибутов героини, якобы оторвавшейся от «народных корней».
Однако существование семей, основанных на взаимном доверии, ни в позднесоветскую эпоху, ни в 1990-е не задавало социальной тенденции[15]. Сегодня такая тенденция формируется в России благодаря развитию нового информационного пространства, прежде всего Интернета, позволяющего родителям не только обмениваться опытом, но и репрезентировать себя как носителей новых социальных норм.
Есть два принципиальных отличия новой тенденции от советского «инновационного родительства» 1970-х:
В тот период интерес родителей к своим чадам имел неспецификаторский характер, то есть исходил из базового предположения, что между взрослыми и детьми нет принципиальной психологической разницы, а в современной ситуации этот интерес — спецификаторский, то есть основан на презумпции, что медицинские и психологические особенности ребенка существенно отличают его от взрослого, а потому для понимания мира детей взрослые нуждаются в специальном объяснении [16]
В условиях рыночного общества формирование новых семейных ценностей порождает предложение новых товаров и услуг, а изменения рынка ведут к дальнейшему распространению моды на установки неимперативного родительства (см. об этом в статьях Екатерины Асоновой и Галины Карповой на с. 78—93 и 94—99).
Новая установка способствовала все большему распространению в России новых практик родительства, уже описанных социологами: более ответственный, чем раньше, подход к планированию семьи (основанный на хоть и медленно, но все же происходящем в России изменении контрацептивной культуры[17]); более поздний средний возраст рождения первого ребенка; изменение психологических паттернов отцовства, включая готовность мужчин присутствовать при родах своей супруги (в предшествующих поколениях советских родителей сама идея такого присутствия считалась вредной[18]); постепенный отказ от физического насилия в воспитании детей (особенно мальчиков); сознательный выбор новых институций, которые родители допускают к воспитанию своих детей — таких, как специализированные детские сады или разного рода центры и группы дополнительного обучения. Спецификаторская установка вызывает новые представления о потребностях ребенка на разных фазах его развития.
Трансформации ценностей
Другие особенности кооперационного родительства можно выявить, если сравнивать не отношение к воспитанию, а нормативные представления о семье, распространенные в обществе и медиа. В 2000-е годы и эти представления изменились или, во всяком случае, оказались для части общества проблематизированы.
Еще на рубеже 1970—1980-х в СССР власти начали использовать лозунги «возврата женщины в семью» (то есть расширения возможности для женщин не работать на государственной службе, а быть домашними хозяйками). Эти лозунги были идеологическим сопровождением политических мер по повышению рождаемости[19], но воспринимать их можно было скорее как повышение официальной оценки домашнего труда, а не как реалистическую программу: мало какая городская семья в СССР могла прожить на зарплату одного работающего мужчины. С самого начала эта риторика требовала переосмысления не только гендерных, но и поколенческих ролей: предполагалось, что отец, которому будет возвращена роль «добытчика», вновь сможет стать воплощением «правильных», традиционно-укорененных[20] общественных норм для своих детей, особенно для мальчиков.
Во время перестройки лозунги «возврата женщины в семью» и восстановления «правильных» гендерных и поколенческих ролей были использованы в антикоммунистической риторике, осуждавшей «неправильную» советскую политику, которая предполагала тотальную занятость и социальную «уравниловку». Однако, как справедливо пишет Татьяна Журженко, в 1990-е годы разоблачительный и эмансипационный потенциал «возвращенческой» риторики быстро иссяк, и она приобрела в России и других постсоветских государствах сугубо фундаменталистский характер[21] . В 1990-е параллельно происходило несколько процессов трансформации семейных ценностей: неотрадиционалистское общественное давление на семью[22]; резкий рост автономии детей (от ранней занятости до полной беспризорности) — и одновременно стремление родителей из соображений безопасности ограничить детскую автономию; появление в медиа публичной рефлексии проблем детства и прав ребенка и редкие попытки осмыслить подспудные изменения родительского самосознания.
Примером постсоветской медийной рефлексии является специализированная полоса «Дети», которая в середине 1990-х выходила в газете «Сегодня», претендовавшей в те годы на роль законодательницы эстетической и интеллектуальной моды. Среди постоянных тем «детской» рубрики были особенности современных школ, рынок детских книг, рекомендованные и не рекомендованные экспертом газеты новые компьютерные игры, консультации врачей и психологов (например, о детских страхах) и т. п. Характерно, однако, что рефлексия родительской позиции предпринималась авторами газеты только при обсуждении проблемных ситуаций — таких, как врожденная болезнь ребенка, социальное сиротство, криминогенные опасности, подстерегающие детей. Новая конфигурация семьи или гендерных ролей почти не обсуждались.
Происходящие в 2000-е годы трансформации семейных ценностей и родительства психологически противоречат лозунгам «возврата женщины в семью» и иным традиционалистским и натурализаторским установкам (наподобие «натурализованного пола»[23]), известным с 1980—1990-х годов. Они являются, по-видимому, частью общемировой тенденции «переизобретения» семьи в рамках еще более широкого процесса, который Энтони Гидденс назвал «трансформацией интимности»[24]; в это широкое понятие входит, в частности, повышение экзистенциального смысла интимно-доверительных отношений в семье или в паре живущих вместе сексуальных партнеров.
Интересующие нас изменения пока не затронули сколь-либо больших групп населения и поэтому не «вылавливаются» традиционными социологическими методами, но уже хорошо заметны в культурных и медийных репрезентациях и могут быть зафиксированы в индивидуальных интервью и контент-анализе блогов. В целом можно констатировать, что в семьях, задающих новую тенденцию общественного развития, наиболее важным оказывается не идея «уделять побольше времени ребенку», но понимание семейных взаимоотношений как результата совместного творчества всех членов семьи, приносящего удовольствие каждому. Можно интерпретировать этот процесс как сдвиг от воспитательской этики долга к этике удовольствия — как известно, именно общий переход от этики долга к этике удовольствия считал важнейшей чертой современности Мишель Фуко[25].
Становление неимперативного родительства глубоко парадоксально: апелляцию к семейным ценностям принято считать одной из основ консервативного политического дискурса, однако новое течение имеет ярко выраженный реформаторский характер. Оно является следствием установки на психологическое гендерное равноправие в семье: в противоположность традиционалистским принципам, жена и муж признают свою равную ответственность за психологическую гармонию в семье и распределение домашних обязанностей. Ориентация на гендерное психологическое равноправие позволяет даже в случае неполной семьи стремиться к взаимному пониманию и уважению родителей и детей и одновременно — «переизобрести» сами родительские роли. Одна из важнейших черт неимперативного родительства состоит в том, что оно рождается в условиях неэссенциалистского восприятия семьи: роли, связанные с гендером и возрастом, воспринимаются не как сами собой разумеющиеся, а как проблематизированные, требующие пересоздания «здесь и сейчас»[26].
Социальная terra incognita
Формирование в России неимперативного родительства и восприятие родительства как ценности еще не стали предметами специальных исследований. На протяжении 2000-х социологов и историков культуры привлекали близкие, но все же другие темы: советского детства и детства как социально-психологического и культурного феномена[27], изменений в экономическом и социальном положении семьи и связей отношений в семье с религиозными и политическими убеждениями[28], исторической антропологии и психологии родительства[29] или социально-правовых проблем детей (как, например, социальное сиротство или насилие в семье)[30]. Среди этих, растущих от одного ствола, «ветвей» оказалась незамеченной и неисследованной еще одна — трансформации родительского самосознания и их историко-культурное значение.
Эта лакуна, по-видимому, особенно характерна для ситуации именно в российской науке. В специализированных журналах других развитых стран проблемы трансформации и типов родительства обсуждаются регулярно (если говорить о США, ситуация в которых нам известна относительно лучше, то там примерами таких изданий являются Childhood или Gifted Child Quarterly[31]); аналогичной проблематике посвящены и специальные выпуски журналов общего характер[32].
Трансформации родительства принципиально важны для описания современного российского социума, потому что по своему содержанию противоречат другим, более заметным тенденциям. Социологи и политологи не раз писали о том, что состояние российского общества в 2000-е годы во многом определялось патерналистскими по своим результатам настроениями: упованием на «порядок» и «твердую руку», массовым убеждением в спасительной роли государственных органов вообще и репрессивных механизмов в частности, пассивно-потребительским отношением к огосударствленным медиа и т.п.[33]. В этих условиях, как уже несколько раз происходило в истории России, именно сфера приватного, в данном случае — семейных отношений, стала единственно возможным пространством обновления общества. Говоря проще, семейные ценности стали постепенно изменяться именно потому, что политические элиты в 1990-е и начале 2000-х годов не обращали внимания на этот сегмент, хотя во всех предвыборных программах провозглашали приверженность этим ценностям. Одновременно через популярные медиа насаждались представления о структурировании политического поля по семейно-клановому принципу (например, с помощью мифа о «ельцинской Семье»[34]).
Распространение неимперативного родительства сопровождается характерным для посттоталитарных режимов расхождением между новыми практиками и объяснением, которое дают своему поведению «носители» этих практик. Прежде всего мы говорим о тех, кто не формирует соответствующие тенденции, а принимает участие в их распространении, — пользуясь терминологией Эверетта Роджерса, о «раннем большинстве». (Подробнее о концепции Роджерса, первоначально разработанной на материале социологии моды, см. в статье Екатерины Асоновой на с. 78—93.) Как показала Ребекка Кей, в 1990-е годы при расхождении инновационных воспитательных практик с поведением большинства окружающих людей «носители» этих практик описывали свое поведение как вынужденное, осуществляемое под влиянием форс-мажорных обстоятельств[35]. В результате относительно широкого распространения Интернета у многих российских семей появился альтернативный канал трансляции норм, и тенденция к «форс-мажорным» объяснениям в 2000-е годы ослабела, но, насколько можно судить, не исчезла[36].
Несмотря на «непроговоренность» новой тенденции, восприятие родительства как значимой общественной «ставки», насколько можно судить, сосуществует со все более заметной реакцией политических элит. По давней, уже устоявшейся традиции они совмещают сопротивление процессу стихийной модернизации (а она представляется им опасной, поскольку неизбежно ведет к эмансипации общества от государства) с использованием переосмысленных либеральных лозунгов — в данном случае правозащитных: апеллируя к правам ребенка и семьи, российские проправительственные медиа доказывают, например, что проживание детей российского происхождения за пределами их родины унизительно и опасно для жизни. Фактически эти медиа создают образ государства как идеального родителя, продолжая на новом витке развития традиции советской пропаганды[37].
Эмансипаторный потенциал
Еще одна причина, по которой новые типы родительства не стали предметом общественного внимания и исследования, связана с тем, что популярные медиа 1990—2000-х уделяли наибольшее внимание положению неблагополучных детей — беспризорности, подростковой преступности и т. п. — и возможному участию в решении этих проблем государства и общественных институций. При такой оптике родительство вновь оказывается «слепым пятном». Конечно, публичное обсуждение «острых» социальных тем насущно необходимо: в некоторых регионах России беспризорность и теперь продолжает расти (в Москве она резко уменьшилась — в первую очередь за счет депортации беспризорников в другие города[38]). Однако не менее важным процессом, чем рост беспризорности, но гораздо более трудноразличимым с помощью социологических наблюдений является дивергенция воспитательных стилей — увеличение среди российских семей доли как кооперационных, ориентированных на сотрудничество и совместное творчество, так и разобщенных, в которых родители фактически не считают себя ответственными за воспитание, хотя семья остается по внешним показателям целой и социально благополучной, а дети не могут считаться безнадзорными в том смысле, который вкладывают в это слово социологи и юристы[39]. Вероятно, именно семьи второго, «холодного» типа могут способствовать некритическому воспроизводству традиционных гендерных и поколенческих ролей. Эта причинно-следственная связь, собственно, и была продемонстрирована в сериале «Школа», но, несмотря на критический тон телефильма, сюжет его основан не на рефлексии, а на мифологизации такого положения дел: главная героиня сериала Аня Носова представлена как романтическая бунтарка против косной и агрессивной окружающей действительности, этот бунт словно бы не имеет исторического и психологического основания и выглядит вневременным событием[40].

Насколько можно судить, процесс трансформации родительского самосознания в России вполне вписывается в тенденции, характерные для «западных» стран в целом. Можно выделить три особенности, наиболее ярко проявившиеся именно в России:
нервная реакция политических элит на общественную эмансипацию родительства,
неотрефлексированность «нового» родительства как социального явления — при интенсивном распространении новых норм и ценностей воспитания через Интернет,
восприятие государства, органов местной власти и государственных образовательных институций как главных и единственно возможных оппонентов семейного воспитания.
Третий пункт этого перечня требует отдельного комментария. В «западных» странах благодаря возможностям общественной дискуссии оппонентом семейного воспитания может быть признана любая институция — например, церковь. Так, в марте 2010 года на Папу Римского Бенедикта XVI обрушился град обвинений от многих семей, общественных организаций и влиятельных медиа Ирландии, Британии, США и Германии за то, что иерархи католической церкви, как полагают обвинители, на протяжении ряда лет попустительствовали деятельности священников, вступавших в сексуальные связи с детьми (или за то, что от папы в его бытность кардиналом скрыли одно из таких преступлений — в таком случае его неведение тоже компрометирует католическую церковь)[41]. После начала публичной кампании католическая церковь Германии открыла «горячую линию» для всех, кто пострадал от сексуальных домогательств со стороны духовных лиц[42].
В России публичная полемика с православной церковью, да и с другими структурами «традиционных» религий по вопросам родительства и воспитания, похоже, почти невозможна — по социально-психологическим причинам. Так, введение в школах «основ религиозной культуры» — предмета, разделяющего учеников по религиозному признаку — вызвало, судя по российскому Интернету, довольно широкую отрицательную реакцию в обществе, но по модусу выражения она была преимущественно стоически-пессимистической, в духе старой советской поговорки «против лома нет приема» — исключений было очень немного[43]. В других случаях вторжения государства в частную жизнь граждан — например, запрета автомобилей с «правым рулем» — реакция граждан, как известно, была гораздо менее пассивной.
В сфере родительства в России тоже возможны случаи весьма энергичной защиты детей от внешних посягательств — не менее жесткой по тону, чем «антиватиканская» кампания 2010 года в Европе, — однако они имеют совершенно другие адресацию и смысл, чем эта кампания. Так, выпады против введения государством ювенальной юстиции (подробно исследованные в статье Станислава Львовского в этом номере Pro et Contra, см. с. 20—41) исходят от небольших реальных или виртуальных групп более или менее консервативной направленности (иногда в риторике этих групп совмещаются правоконсервативные, леволиберальные и экологические лозунги), которые апеллиру-ют к солидарности граждан, направленной только против нынешней государственной власти. Фактически они требуют, чтобы государство защищало не права ребенка, а права абсолютизированной по своему значению семьи как целостной социальной единицы, внутри которой детям отведена подчиненная роль[44]. Те, кто хотел бы, чтобы государство таким образом стояло на страже семьи, готовы считать своими союзниками консервативную часть церкви, просоветские силы и любых иных традиционалистов.
Эмоциональная по тону, но малопродуктивная «политизация родительства» в неоконсервативном духе, примером которой является борьба с ювенальной юстицией, свидетельствует еще об одной парадоксальной ситуации: социально инновационными в современной России являются только диффузные процессы, не оформленные институционально и не выдвигающие общих лозунгов. Однако трансляция позитивных результатов, достигнутых движением неимперативного родительства, станет возможной только в том случае, если осваивающие эту новую практику семьи осознают себя как автономную общественную альтернативу, не воспринимающую государство в качестве извечного противника или обязательного союзника.
Осознание кооперационного родительства как самостоятельного общественного тренда затруднено и из-за особенностей рынка образовательных услуг в России. В силу ряда причин в обществе крайне невелико доверие к частным институциям основного образования, прежде всего — к частным школам и детским садам. Поэтому на институциональном уровне новые практики родительства приводят прежде всего к трансформации рынка дополнительного образования и психолого-педагогического консультирования. (См. об этом в статье Галины Карповой на с. 94—99.) Возможно, слабое закрепление новых практик родительства напрямую связано с ограничениями рынка. Например, зафиксированный социологами рост потребности в детских садах[45] способствует возникновению новых моделей этих учреждений, но и этих новых моделей недостаточно. В итоге, как в известном анекдоте, «получается автомат Калашникова»: поскольку детские сады остаются в подавляющем большинстве государственными и в любом случае контролируются государственными надзорными инстанциями, они чаще всего сохраняют «хронические болезни» этой системы (денежные поборы по самым разным поводам и т.п.)[46] .
Тем не менее неимперативное родительство уже играет в обществе роль эмансипирующей силы. Главным социально-психологическим «мотором» эмансипации, как нам представляется, является именно неэссенциалистский подход к семье, который предполагает возможность выхода каждого из ее членов за пределы «натурализованного», «естественного» патриархального социального порядка.
Мы надеемся, что публикация и последующее обсуждение темы современного родительства будут способствовать диалогу и взаимопониманию политологов, социологов, педагогов и исследователей современной культуры. В условиях, когда понятия «политического» в сегодняшней России все больше размывается и затуманивается, такое междисциплинарное сотрудничество может оказаться плодотворным для всех его участников.
http://www.polit.ru/research/2010/08/11/parents.html

Своё Спасибо, еще не выражали.
  Предыдущий материал: Количество приемных семей увеличивается
  Следующий материал: Фотоконкурс для детей и подростков из замещающих семей
Опубликовал: Александр Ковалёв
Ключевые метки:
Нашли опечатку? Выделите ее и нажмите одновременно кнопки 'Ctrl' и 'Enter'

Подписка через Rss
Подписка через E-mail:
 
 
  Добавление комментария
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
обновить если не виден код




Ключевые слова: Агинский, адаптация, Алтайский край, Амурская область, Архангельская область, Астахов, Астраханская область, Астрахань, Белгород, Белгородская область, болезни, Брянская область, Бурятский, ВИЧ, Владимир, Владимирская область, Волгоградская область, Воронежская область, депрессия, дети-сироты, документальный фильм, документы, Ивановская область, Иркутская область, История усыновления, Кабардино-Балкарская Республика, Калининградская область, Кировская область, Ленинградская область, массаж, международное усыновление, методическая литература, Мордовия, Москва, Мурманская область, нервоз, новорожденный, Новосибирск, Оклендер, Омск, Орловская область, Петрановская, Петрозаводск, Приволжский округ, Прикамье, Психология, Республика Алтай, Республика Бурятия, Республика Дагестан, Республика Карелия, Республика Марий Эл, Республика Саха (Якутия), Республика Северная Осетия (Алания), Республика Татарстан, Республика Тыва, Ростов-на-Дону, руководство, Санкт-Петербург, Саратовская область, СМИ, социальная реклама, Сургут, США, тайна усыновления, телефон доверия, Тюмень, усыновление, Хакасия, Череповец, Якутия
Показать все метки: Перейти по ссылке
© Дистанционная школа приемных родителей
"К новой семье" БФ Семья :: А.Ковалев (дизайн)
Rambler's Top100 Тиц сайта